Наум Клейман — о Пушкине, Эйзенштейне и «Онегине»

Я считаю, что необходимо вернуться к Пушкину и читать его непредубежденно, прежде всего смотреть, что же написал сам Пушкин, напрямую, а не через трактаты почтенных авторитетов. Например, представления XIX века о характере Онегина очень отличаются от представлений XXI века. «Евгения Онегина» проходят в 8-м классе средней школы, и в трактовке романа из поколения в поколение появляется ужасная, придуманная Тургеневым фраза: «Онегин — лишний человек». Раз лишний, значит, его и уничтожить можно! Хотя в девятой строфе последней главы романа автор предупреждает читателя, готового осудить «никчемного» героя: «Зачем же так неблагосклонно вы отзываетесь о нем?» Разве мы можем игнорировать тот факт, что Пушкин вернул охлажденному герою, убившему на дуэли друга, способность любить, и неразделенная любовь к Татьяне усугубила трагизм положения Евгения — невостребованность его личности. Однако, по сути, дело с Онегиным гораздо сложнее и интереснее. Анализ текста показывает, что Пушкин задумывал совершенно другой сюжет, другой характер героя, другой роман.

Мне неловко ссылаться на свою книжку, но я там рискнул высказать гипотезу, за которую меня многие могут счесть безумцем. Предположение состоит в том, что роман начинался в годы разрастания заговора против самодержавия, в 1823-м революция в России была на пороге, а Пушкин по опыту Французской революции 1789–1792 годов знал, к какому страшному террору скатываются вчерашние поборники свободы и равенства, когда руководствуются лишь соображениями государственной пользы, а не чувствами сострадания и милосердия. И он начал роман о «предельно охлажденном» приятеле, которому (если бы победил бунт в декабре 1825 года) предстояло стать диктатором России. В этом варианте сюжета не так уж трудно представить себе трагедийную судьбу Татьяны и самого автора, который выступил бы против тирана и пал бы его жертвой, как Владимир Ленский в романе или Андре Шенье, любимый поэт Пушкина, в реальной истории. Следы этого замысла сохранились в черновых рукописях романа, в которых далеко не все прочитано и тем более не все истолковано. Замечательный пушкинист Сергей Александрович Фомичев жаловался, что молодые филологи не умеют читать пушкинские рукописи, не говоря уж о его черновиках.

— Вы долго изучаете творчество Эйзенштейна и Пушкина, у вас вышла книга «Этюды об Эйзенштейне и Пушкине»...

Я считаю, что необходимо вернуться к Пушкину и читать его непредубежденно, прежде всего смотреть, что же написал сам Пушкин, напрямую, а не через трактаты почтенных авторитетов. Например, представления XIX века о характере Онегина очень отличаются от представлений XXI века. «Евгения Онегина» проходят в 8-м классе средней школы, и в трактовке романа из поколения в поколение появляется ужасная, придуманная Тургеневым фраза: «Онегин — лишний человек». Раз лишний, значит, его и уничтожить можно! Хотя в девятой строфе последней главы романа автор предупреждает читателя, готового осудить «никчемного» героя: «Зачем же так неблагосклонно вы отзываетесь о нем?» Разве мы можем игнорировать тот факт, что Пушкин вернул охлажденному герою, убившему на дуэли друга, способность любить, и неразделенная любовь к Татьяне усугубила трагизм положения Евгения — невостребованность его личности. Однако, по сути, дело с Онегиным гораздо сложнее и интереснее. Анализ текста показывает, что Пушкин задумывал совершенно другой сюжет, другой характер героя, другой роман.

Мне неловко ссылаться на свою книжку, но я там рискнул высказать гипотезу, за которую меня многие могут счесть безумцем. Предположение состоит в том, что роман начинался в годы разрастания заговора против самодержавия, в 1823-м революция в России была на пороге, а Пушкин по опыту Французской революции 1789–1792 годов знал, к какому страшному террору скатываются вчерашние поборники свободы и равенства, когда руководствуются лишь соображениями государственной пользы, а не чувствами сострадания и милосердия. И он начал роман о «предельно охлажденном» приятеле, которому (если бы победил бунт в декабре 1825 года) предстояло стать диктатором России. В этом варианте сюжета не так уж трудно представить себе трагедийную судьбу Татьяны и самого автора, который выступил бы против тирана и пал бы его жертвой, как Владимир Ленский в романе или Андре Шенье, любимый поэт Пушкина, в реальной истории. Следы этого замысла сохранились в черновых рукописях романа, в которых далеко не все прочитано и тем более не все истолковано. Замечательный пушкинист Сергей Александрович Фомичев жаловался, что молодые филологи не умеют читать пушкинские рукописи, не говоря уж о его черновиках.

Я считаю, что необходимо вернуться к Пушкину и читать его непредубежденно, прежде всего смотреть, что же написал сам Пушкин, напрямую, а не через трактаты почтенных авторитетов. Например, представления XIX века о характере Онегина очень отличаются от представлений XXI века. «Евгения Онегина» проходят в 8-м классе средней школы, и в трактовке романа из поколения в поколение появляется ужасная, придуманная Тургеневым фраза: «Онегин — лишний человек». Раз лишний, значит, его и уничтожить можно! Хотя в девятой строфе последней главы романа автор предупреждает читателя, готового осудить «никчемного» героя: «Зачем же так неблагосклонно вы отзываетесь о нем?» Разве мы можем игнорировать тот факт, что Пушкин вернул охлажденному герою, убившему на дуэли друга, способность любить, и неразделенная любовь к Татьяне усугубила трагизм положения Евгения — невостребованность его личности. Однако, по сути, дело с Онегиным гораздо сложнее и интереснее. Анализ текста показывает, что Пушкин задумывал совершенно другой сюжет, другой характер героя, другой роман.

Мне неловко ссылаться на свою книжку, но я там рискнул высказать гипотезу, за которую меня многие могут счесть безумцем. Предположение состоит в том, что роман начинался в годы разрастания заговора против самодержавия, в 1823-м революция в России была на пороге, а Пушкин по опыту Французской революции 1789–1792 годов знал, к какому страшному террору скатываются вчерашние поборники свободы и равенства, когда руководствуются лишь соображениями государственной пользы, а не чувствами сострадания и милосердия. И он начал роман о «предельно охлажденном» приятеле, которому (если бы победил бунт в декабре 1825 года) предстояло стать диктатором России. В этом варианте сюжета не так уж трудно представить себе трагедийную судьбу Татьяны и самого автора, который выступил бы против тирана и пал бы его жертвой, как Владимир Ленский в романе или Андре Шенье, любимый поэт Пушкина, в реальной истории. Следы этого замысла сохранились в черновых рукописях романа, в которых далеко не все прочитано и тем более не все истолковано. Замечательный пушкинист Сергей Александрович Фомичев жаловался, что молодые филологи не умеют читать пушкинские рукописи, не говоря уж о его черновиках.

— Несмотря на возможность свежего прочтения Пушкина в каждую эпоху, кое-что остается неизменным уже более века: «Пушкин — наше все». Когда и почему началась эта канонизация?

— Думаю, это началось в XIX веке. Это было противодействием тому, как в обществе говорили о Пушкине после его смерти. Ее замалчивала не только власть, которая похитила тело и тайно похоронила его в Святых горах. Николай I «простил» поэта-дуэлянта, официозная точка зрения строилась на подозрительности к поэту-нонконформисту, призывавшему царя простить сосланные в Сибирь семьи бунтовщиков; в свете считали Пушкина «исписавшимся» и предпочитали ему «патриотического» Кукольника, мещане читали Булгарина, который процветал за счет многотысячных тиражей своих подметных романов… Эйзенштейн, готовясь снимать фильм о Пушкине, наткнулся на страшную фразу, записанную, по-моему, женой цензора Никитенко, которая увидела на какой-то станции между Москвой и Псковом телегу, гроб, накрытый рогожей, услышала, как спросили: «Кого везут?» И крестьянин ответил: «Какого-то Пушкина, прости господи, как собаку». «Какого-то Пушкина» — народ абсолютно не знал ни цены Пушкину, ни творений его. Даже друзьям и коллегам — например, Евгению Баратынскому — были неведомы многие его творения зрелого периода, запрещенные цензурой. Вот в чем беда.

Потом наша демократическая критика начала говорить, что пушкинский период сменила «натуральная школа», наступил-де гоголевский период. Я говорю не только о Писареве, который беспардонно заявлял, что Пушкин не более чем «сладкозвучный соловей», многие люди серьезно так считали. Поэтому не так уж удивительно, что маятник качнулся в обратную сторону после речи Достоевского на открытии памятника Пушкину в Москве в 1880-м, после чего началась идеализация образа Пушкина и превращение его в национального идола.